Я триста тридцать раз тебе скажу одно.
Ты - шваль. И это - жаль.
Я знал, а ты не знала,
Насколько ты попала.
Вокзал
Тебя уже не примет,
Ну а я
Отправился с курортов в лагеря,
И больше не вернусь.
Боюсь,
Что нам с тобой теперь уж все равно
Куда идти - в театр, или в кино,
Везде - одно говно.

Я повторю,
Что я не верю в ваше "Я",
Что нехватает у меня
Простых и даже проще слов,
Чтобы сказать тебе про то,
Как ты
Сегодня трогаешь цветы,
Руками, а потом лицом,
И "раньше" стало вдруг "потом".

Мы
Рассыпаем маленькие кусочки больших таких, огромных зеркал по мостовой,
Чтобы гулять по ним босиком и слизывать черные капельки крови в душевой,
И чтобы тело знало,
Куда оно попало,
Что ему не будет пощады
Нигде,
Ни в Костроме,
Ни даже в НОРЕ,
Всюду - это чудо-юдо.

Я повторю в сто первый раз,
Что я услышал.
Твой отказ -
Он для меня - как красный штык.
Я ко всему уже привык.
Однако никогда еще меня не разбивали на столько настолько маленьких частей.
Я без чертей
Живу и как-то раньше жил,
Хотя давно уже забыл,
Что в кругу образованных и интеллигентных гениев
Принято заканчивать свои бессвязные мысли матерными выражениями.

Хуй.

Руки прочь от Кубы!
Люди!
Здесь не может быть темно.
И свет выключают в доме напротив.
А еще - писк холодильников - мы не против.
Не надо мне говорить:
"Что делать и как быть?"
Я знаю?
Умирает
То, что было у меня внутри,
Что я называю "чувство",
Ты говоришь: "Не ври."
Я буду, потому что все и везде.
Довольно пусто.
Тебе и мне
Осталось лишь расписаться
В своей неспособности
И профнепригодности
к таким сердечным ритмам.
Небо избито,
И будет ронять капли прозрачной крови
На то, что мы называли "Километровый
Параллельный Шаг".
Ты знаешь, будет Аншлаг
На моих и твоих
Похоронах
Я буду в штанах,
Ну а ты без -
Это мини-ликбез
Для тех, кто носит Прада,
Мы им не рады,
Я буду стоять
Вниз головой
Больше не твой
Только конвой
Сможет сдвинуть меня с места,
Я из каменного, но все же - теста.

Ты можешь идти,
Можешь высосать все соки,
Мы проебали все сроки,
Ты можешь идти, можешь моей головой
Об стену - "Шшшварк"
Ты можешь идти,
Ну а я послушаю Linkin Park.

Конечно же, первичной его целью являлись сами прогулки. Он ходил по городу, гулял в парках, порой захаживал в такие районы, о которых даже полиция вспоминала с содроганием. Вооруженные бандиты и городские нищие признавали его своим, а бесчисленное множество знакомых ему в силу его происхождения аристократов, и людей, считавших себя таковыми, принимали его многомильные прогулки как причудливую данность. Но ничто не могло остановить его, он был как Уилл Селф в периоды его алкогольно-наркоманского безумия - чист помыслами и отравлен тягой к передвижению.

Но в один прекрасный день он понял, что может получать от пешехождения не только моральное и эстетическое удовлетворение, но и добиться от этого вполне физического удовольствия.

Он привязал свой член специальным мягким силиконовым жгутом к правой ноге так, что при каждом движении головка то оголялась, то наоборот, скрывалась крайней плотью. Таким образом создавалось некое подобие мастурбации. И проходя несколько десятков миль в день он испытывал порой по 50 оргазмов и приходил домой обессиленным и полным приятных дум и мнений.

В процессе таких прогулок все больше и больше выризовывалось в его сознании сравнение этого экзотического процесса с самой жизнью. Он замечал, что также как и в его специфических прогулках, в жизни существуют ровные участки, падения, а также пики, то есть оргазмы. И как получал он удовольствие от созданного им процесса, так и остальные получают удовольствие от жизни. Оно может быть либо активным, как его оргазмы, либо же инактивным, как процесс ходьбы, совмещенный с процессом мастурбации.

...

Но он не учел одного конечного события любого сущесвования - смерти. И умер.

У Арлекина была серебряная кожа и золотые глаза. Он любил умирать, и, каждый раз затягивая петлю, он говорил себе, что это всего лишь конец. Он любил песни мертвых, а пепел на ветру считал своим лучшим другом. На проколотых мокрых простынях он спал как снегирь. Он плакал алмазами. Он знал все имена.

Рассвет застал их на середине страницы, когда Зуи передвигала запятые, а он пытался остановить вечность. «Если ты сейчас на меня не посмотришь», - сказал он – «то я не буду смотреть на тебя». «Не смотри», - раздалось в ответ.

Черный дождь поливал его сверкающую кожу, постепенно забираясь все глубже.
Там, где шумел серый листопад, красная пелена заволакивала его глаза, и он молился неведомым богам. Но ответа он не слышал. Только сирены пели ему, ослепляя и взывая к кораблям его сердец.

Для того чтобы играть в прятки с облаками, он должен был быть неистовым. Но грозы гроздьями падали в подставленные ладони и били молниями по пальцам. Смыв краску со своего лица, он нажал на курок. Пули часто взлетали высоко в небо, как маленькие ракеты, но они всегда возвращались обратно на землю. Но что, если одна из них не вернется? Где она упадет?

Вспоминая о Зуи, он никогда не мог точно сказать, какого цвета она была в тот или иной момент. Он бы не хотел быть ей. Он бы хотел вернуться к тем берегам, где его коснулся ранний ветер. Но свет теперь был недоступен для него.

Иногда у него отрастали пурпурные крылья, но он всегда подрезал их специальными ножницами. Ему не хотелось уметь летать.

Странные знаки, выжженные на его предплечьях, нередко озадачивали его. Они всегда менялись, в зависимости от времени года и настроения природы.

Он помнил отрывками, но всегда мог сосчитать до десяти. Его любимое число составлялось из тех цифр, которые он знал. Но само число ему не поддавалось.

Если его кровь была свежей, то ей можно было поливать цветы. А застоявшаяся была похожа на бензиновую пленку на воде.

Последняя капля снега упала на его ладонь, и он закричал. Листья больше не таяли на ветру.

Он взобрался по черным, будоражащим взгляд ступенькам на самый верх и увидел затхлый город, который он так ненавидел и одновременно так любил. Стук красных когтей по трубам означал, что они здесь. И он шагнул вперед. Свесившись вниз головой, он в последний раз увидел, как расцветает перед ним рассвет, и темный город озаряется лучами восходящего солнца. А потом была тишина.

3 января 2008 года, скользя по темному и неприятному асфальту, он дом за домом проходил темные трущобы и часто оглядывался по сторонам. Ему казалось, что тени, которые преследуют его – это не просто игра больного воображения, а что-то более реальное. Однако доказать он это себе не мог.

Встретившись с Зуи, он обратил ее внимание на то, как непокорно было это темное небо над городом. «Да» - сказала она - «Я с тобой полностью согласна. Когда я смотрю в чьи-либо глаза, я вижу только отражение этого неба, серого, как асфальт.

А вот тебе и пятьдесят. И твое дерьмо висит на потолке, ага. А хули торговаться?

Коровы ведь не насилуют младенцев?

Инди-рок – твой хорек! Поставь на паузу наушники, и слушай, как поет малыш Твистер у тебя за спиной.

Ну вот, ты в магазине. Ты возьмешь упаковку попкорна? Нахуй! Возьми лучше крабовых палочек, запихай их в нос и ложись спать.

Жевать жопой – это же искусство.

Ага, ворюга! Вот тебе и пиздец.

Какой на редкость неудачный день. Такая мрачная.

«Ложись на бок и вытяни левую руку вверх, дрянь! Я буду тебя доить» - такова была последняя мысль человека-скакалки, когда ему в голову вонзился сверкающий бесконечно острыми гранями шар для гольфа.

Темные улицы, насыщенные фонарями и аптеками, в которых продаются аскорбинки в бутылочках, немного пугают тебя, когда ты смотришь на расплывчатые пятна сквозь темные очки.

«Если лежать тихо, то можно притвориться, что он умер» - это именно та фраза, которую взрослые повторяют детям перед сном. Воспитатели улетели в другие галактики, и поэтому дети-стероиды едят всякую дрянь, пока ты расхаживаешь по квартире на четвереньках, пытаясь залезть под потолок.

Жесть – это состояние морального опьянения. А в Кении полным-полно окаменевших следов Хемингуэя. И если ты знаешь, кого любишь, пошли его на хуй.

Тебе нравится околомейнстримовое искусство? А я люблю пиздить в wallmartе таблетки для похудания и кормить ими бездомных котят. Где-то там на полках лежит золотой сундук с зеленой задницей вместо сердца.

И ты всегда знала, что я не люблю разваливаться на части.

Тем более на три.

Жди, сучка, жди.

Глаза мои темнеют.
А ты все смотришь на меня,
Как будто ты - это она,
И тут кремлевская стена. По цвету крови.
А люди бесят, бесят, ждут,
Стоят, потеют и жуют,
Идут и... дохнут.
А я сожгу твои цветы
Окурком и бензином.
Но я же не курю! Углем
Я от кальяна подожгу
Твои останки. Суп с котом. Ундина.
Мне дали скидку под 50,
Чтобы заставить и кромсать,
Но мне плевать.
А на Арбате есть ларек,
Я одинок - not any more -
Смотри в обои.
И красным ножиком с крестом
Я - чик - и нет тебя и нас,
Прощай iPhone,
Ты пидорас. По крови.
А мышка без хвоста.
И я и ты и я и ты и я и ты ияитыияитыиЯ.
Херня.
Но это же пифоманс, ля,
Ты кукла Галя, или я?
Такая вот у нас с тобой.
Весна.

И снова я на черно-белом фоне,
Бегу по лезвию твоих ресниц,
Но мы столкнулись не на том перроне,
Спеша убраться прочь из заграниц,

Меня догонит сотня одиночеств,
А я их посажу на угол дня,
Но ты завариваешь чай как хочешь,
И ты не спросишь даже у меня!

Твои ментоловые сигареты
Во мне случайно разожгут пожар,
Ты знаешь, что я делал этим летом,
Но ты не знаешь, кто такой Безар.

И снова я на черно-белом фоне
Бегу по лезвию твоих ресниц,
Но нас покажут в сто седьмом сезоне
Сериала про зеленый фон страниц...

Андрей и Егор из Phantom icicles рубят крутой инди-арт-рок и хорошо выходят на фотографиях.

( Смотрим )

Нахрена добавлять людей в друзья, если их не комментируешь? 

Когда со мной говорят шепотом, я тоже начинаю говорить шепотом.

Для меня 23 февраля - это день рождения папы, а не тупые концерты по телеку. Да, мне еще ниче не дарят никогда. Уроды.

Nokia 8800 Arte - пафосная кучка дерьма. 60 штук на ветер.


Синий фильтр и ч/б превращают меня в снежного человека:




После:

О, моя милая Дженни! Ты мне не поверишь,
Но ты мне противна до боли в скрипящих зубах,
О. моя мила Дженни, ты каждый день бредишь,
Меня заставляя испытывать долбанный страх.

Как сраное небо в не менее сраных алмазах,
Ты говноподобными фразами смело блестишь,
Но все «твои» люди давно уж съебались из «Plaza»,
Которую ты своим миром зовешь и смердишь.

Твоя идиотка-подруга - засунь ее в жопу -
Не может никак позабыть мой "простаты массаж",
А может ей просто съебать на недельку в Европу?
Пусть письку проветрит от слов дорогих ей пропаж.

Ты эгоистичная сучка, ты стерва, кровавая Мери,
Ты просто кусок идиота и куча дерьма.
Мне яйца крутила, душа с сердцем – ха! – разлетелись,
Но именно это в тебе полюбил и... пизда!